?

Log in

Cleddyf yr Hydref a Mêl y Gwanwyn,

A Elbereth Gilthoniel

5/13/16 12:07 pm

Мυϑъ не есть только нарративъ, къ какому мы прiучены хрестоматiями и энциклопедiями: онѣ - только анатомическiй театръ мυϑологiи. Мυϑъ актуальный всегда раскрашенъ теплыми и ароматными красками конкретнаго мiровоспрiятiя. Такъ, совѣтскiй мυϑъ, по сути, есть мυϑъ о Родинѣ-матери, которая "щедро поила меня" газировкой по 3 копѣйки, молокомъ по 14, кормила хлѣбомъ по 13 и по 20 и консервами опять же по 20-30 копѣекъ, учила и лѣчила и вовсе безплатно, тщательно слѣдя, чтобы съ нами не приключилось чего нехорошаго, - даже и въ мысляхъ нашихъ. Т. е. , въ аккуратъ та ощерившаяся бабища съ мечомъ въ свой ростъ, что стоитъ на Мамаевомъ курганѣ. Ибо ея умъ – весь въ плотскихъ инстинктахъ, кои она совершенно не способна сублимировать. Женщины, повторюсь, разумнѣе мужчинъ, а разумъ неразрывно связанъ съ плотскимъ и эмоцiональнымъ началомъ и потому не годится какъ инструментъ для сублимацiи. Единственный способъ достичь оной для и для мужчины и для женщины – аскетическое самоограниченiе, т.е. подчиненiе вирильному началу, т.е. мужчинѣ въ его высшемъ аспектѣ. Тому, что современная культурологiя называетъ "культурнымъ героемъ", а арiйская Традицiя – человѣкомъ трехъ первыхъ варнъ: Священнику (жрецу, монаху, мистагогу, поэту), Воину (монарху, аристократу, рыцарю), Скотоводу (сельскому старостѣ, ученому, рядовому воину и всему, кто называется "интеллигентомъ"). Какъ рѣка можетъ производить электрическiй токъ, только перегороженная плотиной. Но какъ разъ совковая бабища откровенно враждебна всему вирильному, для нея мужчина всю жизнь всего лишь ребенокъ, воля коего въ плѣну фантазiй, и чѣмъ сильнѣе въ немъ вирильность, тѣмъ болѣе, до самого нутра, онъ повязанъ ими и совершенно внѣ реальной жизни. Какъ аргументъ у нея всегда найдется какой нибудь "великiй ученый", не умѣвшiй яйца сварить. Поэтому наболѣе продуктивнымъ временемъ въ исторiи подсовѣтской науки была пора сталинскихъ "шарашекъ": Совдепiя въ принципѣ не способна стимулировать мужчину къ свободному труду. Но не признавая значенiя вирильности, она охотно принимаетъ маскулинность, то бишь того самого мужика (ну, или "настоящаго мужика"), т.е. мужественность въ ея самомъ низшемъ аспектѣ. Тутъ они сродни другъ другу: оба склонны къ наращиванiю безсмысленной мышечной массы, и даже ярость берсерка методична по сравненiю съ той истероидной, необузданной, хаотичной, практически демонической, т.е. чисто бабьей яростью, какую провоцировалъ во время 2й мiровой Эренбургъ, ежедневными декламацiями на тему "Убей немца!" Но и въ томъ и въ другомъ мужикъ всегда уступитъ бабѣ, хотя бы потому, что это отъ природы – не мужская стихiя, это все тѣ же плотскiе инстинкты, въ самкѣ говорящiе, даже не требуя физическаго соитiя. И еще эта бабища легко и безоглядно прельщается совѣтскою демагогiей, такъ что самыми безпредѣльщицами и въ постъ-совкѣ остаются именно правильныя дѣвочки, остбалтки или переднеазiатки, - какъ нынѣшнiя "статсъ-дамы", кличка одной изъ коихъ мнѣ попадалась въ двухъ варiантахъ: Валя-стаканъ и Валя-трусы. И соотвѣтственно, "настоящiй русскiй для этой бабы – опять же "настоящiй мужикъ", главное достоинство коего – "отпидорасить" кого угодно. (Опять же, еще изъ студенчества помню такую вотъ коду къ маршу о Вѣщемъ Олегѣ: "Мы мир охраняем, мы мир бережем,/Но ядерный х** мы любому забьем!")

4/19/16 10:46 am - Мстиславъ, Господарь Венедовъ

Узкая полоска земли по краю сѣро-желтой воды вдругъ раскрылась длиннымъ и извилистымъ ущельемъ. Словно раскрылась книга, поставленная передъ Господаремъ, и слова въ ней были столь насыщены смысломъ, что буквы въ нихъ превращались слѣва въ исполинскiе утѣсы, по которымъ средь жесткой травы кто то прорѣзалъ блеклыя, почти отвѣсныя улочки къ многояруснымъ ветхимъ человѣческимъ жилищамъ, безъ зазора втиснувшихся въ стѣну ущелья. Справа же, сойдя съ дороги, стояло одноэтажное кирпичное зданiе, судя по всему, заброшенная кордегардiя, почти съѣзжавшая однимъ бокомъ въ тростники. Въ этихъ тростникахъ пропадала и дорога, видны были только далеко холмы, похожiе на поставленные вплотную караваи, а за ними, совсѣмъ ужъ невообразимо далеко поднимались зазубренные пики, а еще надъ ними, даже и съ этого разстоянiя казавшееся огромнымъ изваянiе всадника, пронзавшаго копьем дракона.
Такое Мстиславъ Горностаевичъ видѣлъ впервые, да и вообще никогда, ни въ ближнихъ, ни въ дальнихъ окрестностяхъ Супрасли, ни въ удѣлахъ своихъ братьевъ онъ не встрѣчалъ такого болота, какое изъ года въ годъ, даже изъ мѣсяца въ мѣсяцъ являлось ему во снахъ. Каждый разъ за тростникомъ князю открывалась поразительно прекрасная страна, и всегда ея зрѣлище было неожиданно-новымъ: то морскими побережьями съ неисчислимыми множествами парусниковъ въ бухтѣ, увѣнчанной зубчатыми башнями, то пустынною площадью, вымощенною разноцвѣтными плитами передъ оранжевымъ замкомъ, съ такими же безлюдными улицами, окружавшими площадь точно лучи, всѣ въ густыхъ запущенныхъ садахъ. Иногда Мстиславъ углублялся этими улицами въ городскiе кварталы долго-долго, словно черезъ цѣлую страну, до самыхъ городскихъ воротъ, всегда разныхъ, въ просторныя заброшенныя поля, въ луга къ подножiю горъ или снова на берегъ моря. Только густые лѣса, гдѣ бы ни появлялись, непремѣнно оставались вдали, отчего то не подпуская его къ себѣ, хотя онъ и видѣлъ выбѣгавшихъ изъ нихъ дикихъ звѣрей, даже волковъ. И все, что онъ видѣлъ въ этихъ снахъ, алмазными чертами врѣзалось ему въ память, но каждый разъ Господарь пробуждался отъ такого зрѣлища отъ пронзительнаго, до самой потаенной глубины сердца, ощущенiя его недостижимости; точно кто то смѣялся надъ его желанiемъ попасть въ эти края и остаться въ нихъ навсегда.
Такъ было и сейчасъ. Началось это ровно восемь лѣтъ назадъ, когда въ Багряныхъ горахъ на новогодней охотѣ за бѣлымъ оленемъ погибли его отецъ и мать и Рада Чудимiровичей постановилъ Мстиславу, тогда еще пятнадцатилѣтнему, юнѣйшему среди нихъ быть Великимъ Княземъ, какъ единственному нынѣ въ старшей вѣтви рода. смерть на Новогодней охотѣ означала вхожденiе во Врата Безсмертныхъ, а значитъ, и всевышнюю волю продолжить земное первенство Лисовичей. Ибо ни у Господаря Горностая Бериговича, ни у его супруги Анагиты Воишелковны не было ни братьевъ ни сестеръ; но послѣ нихъ кромѣ Мстислава остались дочь Хорта и два брата, Тышко и Беригъ. Изъ всѣхъ Горностаевичей Тышко, младшiй Мстислава на два года, выходилъ самымъ похожимъ на отца, самый послѣднiй Беригъ, по словамъ стариковъ, удался весь въ дѣда, по коему и былъ названъ. Имъ обоимъ Рада дала въ удѣлы сѣверные приморскiе города Олеξы и Дреговль, назначивъ туда намѣстниками до ихъ совершеннолѣтiя князей Якуна и Кречета. По памяти все тѣхъ же стариковъ, особенно же – Хранителей Ватры, Священнаго Огня въ Медовомъ Замкѣ, возносившемъ свои врата надъ Супраслью Супрасли, чей долгъ хранить столь же тщательно и благоговѣйно Родовую память Спаловъ, эти князья были чистыми Дреговичами, темно-русыми съ золотистою рыжиной и крѣпкiе въ костяхъ, съ карими выпуклыми глазами и полными губами, какъ туры, въ изобилiи водившiеся въ Приморьѣ.
Хорта же была одногодкою-близнецомъ Мстислава. И сейчасъ еще, когда она садилась верхомъ въ своемъ любимомъ темно-зеленомъ просторномъ плащѣ, точно такомъ же, какъ у Господаря, ее, бывало, принимали за брата. А ужъ въ дѣтствѣ ихъ никогда не путать могла лишь Великая Княгиня, по которой они удались истинными дѣтьми отъ крови Любыничей. И въ характерѣ обоихъ эта кровь оправдывалась до послѣдней мелочи, сама до послѣдней капли схожая съ моремъ у подножiя Любыни на крайнемъ сѣверо-западѣ державы Спаловъ. Высокiе, стройные, съ густыми пепельными волосами и тонкою бѣлою кожей, сѣроглазые, они отличались особенно спокойнымъ характеромъ, точно также какъ Любынькое море, но точно также никто и никогда, съ тѣхъ поръ, какъ оно существуетъ, не могъ предсказать, въ какое мгновенье его волны оставятъ на берегу золотистыя искры въ медовой смолѣ янтаря или же замѣчутся въ прыжкахъ саблезубыми лютами изъ дикихъ пещеръ между Любыней и Лисовымъ Гудаломъ. И янтарь ласки Любыничей выходила дороже любыхъ сокровищъ Рытани, а лютость – страшнее молнiи надъ самою головой. Въ такiя мгновенiя они поистине казались рожденными повелѣвать цѣлымъ мiромъ.
Хотя Рада и отвела Лисовъ Гудалъ въ приданное Хортѣ, но она и послѣ этого жила вмѣстѣ съ братомъ въ Медовомъ Замкѣ, въ коемъ они и родились, какъ всѣ до нихъ поколѣнiя Лисовичей. Граждане столицы очень любили смотрѣть на неразлучную дружбу на пирахъ, въ Радѣ Чудимiровичей и въ Господарской Радѣ, на Вѣчѣ, на жертвоприношенiяхъ, пирахъ и охотахъ; забавляло супраслянцевъ и когда Хорта, собственной забавы ради, одѣвалась въ корзно Великаго Князя изъ шкуры люта и въ его шапкѣ изъ черныхъ соболей съ павлиньими перьями опережала брата въ началѣ торжествъ. Такъ повелось еще при Горностаѣ Береговичѣ, искренне радовавшагося этимъ проказамъ. Никогда, впрочемъ, она не брала его шапки и Янтарнаго Жезла въ знакъ власти и не протягивала не въ свой чередъ красивыя тонкiя руки надъ жертвенникомъ.
Единственнымъ во всей Супрасли, да и, пожалуй, во всей Спалѣ кто не одобрялъ такой близости между ними, былъ князь Якунъ Шварновичъ. Старѣйшiй среди Чудимiровичей по возрасту и ростомъ самый высокiй, на голову выше любого изъ супрасльсцевъ, узколицый и ничуть не сѣдой, кромѣ какъ въ бурой короткой бородѣ и завитыхъ усахъ, онъ был первымъ въ обѣихъ Радахъ, какъ посадникъ Супрасльскiй. Происходилъ онъ отъ вѣтви сколотичей, изрядно оскудѣвщей въ послѣднiнее столѣтье отъ частыхъ войнъ съ степными угланами и баканами, признававшими сегодня указы Рытани, завтра – Спалы и наоборотъ, а послѣзавтра – волю собственной лѣвой ноги. Самого же Якуна ничто не могло увлечь къ войнѣ, если онъ почему либо этого не хотѣлъ, тѣмъ болѣе, что бывало это крайнѣ рѣдко. Но о немъ говорилось, что никто, если не можетъ глядѣть сквозь семь стѣнъ Супрасли, не можетъ и читать въ его помыслахъ. И странно, въ восемь лѣтъ господарства Мстислава большiя войны не тревожили Спаловъ, только малыя, едва ли ни мимолетныя стычки со степняками, И сны юнаго Великаго Князя были точно не про военную опасность, это было открыто Хранителямъ Ватры, - хотя о чемъ именно они вѣщали, не говорилъ и первый изъ нихъ Видимiръ Любартовичъ.

II
То утро, когда Господарь впервые увидѣдъ во снѣ копьеносца надъ дракономъ, началось какъ обычно съ отчета тiуна Медоваго Замка Готорта Сбыславича. Какъ разъ въ этотъ день Видимiръ просилъ Великаго Князя пожаловать сегодня въ Покой Ватры. Ибо даже и въ жилищахъ Господаря никто, даже онъ самъ, не имѣлъ права войти туда, гдѣ Ватра пылаетъ на жертвенникѣ, танцуя свой вѣчный танецъ, безъ дозволѣнiя Хранителей. Худой и сѣдой какъ лунь, Ходко сообщилъ объ этомъ приглашенiи ни на штрихъ не роняя достоинство своего сана ни въ легковѣсность ни въ тщеславную напыщенность. Онъ и съ оружiемъ обращался также легко и четко, точь-въ-точь какъ и ожидается отъ командира великокняжеской боярской дружины и отпрыска рода Великой Княгини Анагиты, мало чѣмъ уступающаго въ знатности Чудимiрову. Куничи – такъ назывался этотъ родъ, - были боярами еще въ тѣ дни, когда Спалы жили далеко, въ царствѣ, самое имя коего не помнили ни они, ни даже Хранители. Хорта не разъ съ неслабѣюшимъ блескомъ въ глазахъ говорила брату, что не представляетъ себѣ оружiя, которое бы Готортъ впервые взялъ въ руки и не вылержалъ боя съ признаннымъ его учителемъ.
Мстиславъ Горностаевичъ также съ подобающей серьезностью отвѣчалъ, что благодаритъ Хранителей и что онъ будетъ непремѣнно въ тотъ самый часъ, какъ они прсятъ и прибавилъ, что и онъ также проситъ Видимiра Любартовича и Хранителей остаться затѣмъ наедине съ ними. Такiя приглашенiя почитались важнѣе любыхъ иныхъ дѣлъ и изъ поколѣнiя въ поколѣнiя Чудимiровичамъ съ ранняго дѣтства внушали, что недопустима даже помыслить о томъ, чтобы пренебречь ими. Хранители дѣлали прежде всего ихъ на жертвоприношенiя на главные годовые праздники, въ томъ числѣ и въ дни рожденiй самого Господаря и тогда онъ и приносилъ жертву, когда Хранители возжигали Ватру на площади у Лиственничныхъ воротъ Медоваго Замка. Но и самыя чрезвычайныя по важности дѣла въ Спалѣ также требовали жертвеннаго вопрошанiя Ватры по взаимной договоренности между Господаремъ и Наставникомъ Хранителей, и тогда, получивъ приглашенiе, Господарь могъ вызвать съ собою любые чины княжества.
Въ назначенный часъ до полудня вновь Готортъ постучалъ трижды въ двери Янтарнаго Покоя узнаваемымъ, одному только ему присущимъ стукомъ и вошелъ, въ сопровожденiи Якуна и пяти бояръ. Всѣ бояре были въ длинныхъ, до колѣнъ бѣлыхъ рубазахъ, посеребренныхъ кольчугахъ и съ багровыми, цвѣтомъ великокняжескаго знамени, кожаными лѣнтами на волосахъ, расчесннахъ на прямой проборъ; на чинъ Готорта указывало только то, что у него эта лѣнта была изъ шкуры люта. Господарь ожидалъ ихъ въ точно такомъ же нарядѣ и шкурѣ люта, лапы которой скрѣплялъ на груди крупный лунный камень, любимѣйшiй изъ всей казны Господаря. Якунъ сообразно случаю облачился въ бѣлый бархатный кафтанъ съ золотыми петлями.

3/17/16 11:13 am

Не бываетъ мυϑовъ высокихъ, истинныхъ и мυϑовъ ложныхъ, искажающихъ реальность. Ибо всякiй мυϑъ возникаетъ и существуетъ изъ глубины нашего "я" и всегда въ силу актуальности, какъ отвѣтъ на актуальный для него вопросъ. Поэтому разница не въ мυϑахъ, а въ головахъ, въ коихъ эти мυϑы существуютъ: для кого то они суть образы-проекцiи архетиповъ его духа, кому то – наркотикъ, тѣнь на плетень, потому что въ этой тѣни "и я не я и лошадь не моя". Такъ, диϑирамбы "ушедшей великой и могучей державе СССР" сегодня поютъ тѣ, у кого вмѣсто нацiональнаго чувства – комплеξъ неполноцѣнности (и къ слову, тѣ, кто надѣятся на мирнообневленiе Эрефiи - тоже). Поэтому и выправлять надо не мυϑы, а головы, ибо чудовищъ рождаетъ не столько сонъ разума, сколько болѣзненная слабость духа.

3/17/16 11:11 am

Выраженiе "второе дыханiе" сдѣлалось сегодня уже настолько банальною метафорою, что мы и не задумываемся о томъ, какiя перегрузки для этого долженъ вынести физическiй организмъ. Въ духовномъ дѣланiи такое состоянiе называется богооставленностью, когда за ненадобностью отпадаютъ прочь всѣ привычныя картинки о Добрѣ и ты одинъ во мракѣ – коiй и есть неприступный свѣтъ, въ немъ же обитаетъ Богъ. Опять же мы привыкли къ сусальной сладости отъ слова "творчество", точнѣе - отъ пустыхъ словъ съ слащавымъ привкусомъ, чтобы заболтать истинное чувство ужаса отъ собственной безпомощности, съ коего и начинается истинное творчество. Ибо творчество есть всегда кенозисъ, истощанiе: даже затѣвая простой ремонтъ въ своемъ домѣ надобно отрѣчься на нѣкiй срокъ отъ привычнаго комфорта. Такъ, намъ сегодня, прельстившись блескомъ картинъ руской исторiи, объявить, будто мы распознаемъ хоть какое нибудь ихъ подобiе въ эрефiйскихъ системахъ, политическихъ, экономическихъ и общественныхъ, значитъ неминуемо пасть, какъ собственно, это и случилось въ 90е: до "бандитскихъ Петербурговъ" были сплошь да рядомъ "конфетки-бараночки". И пустота, въ коей нѣтъ ничего – это, съ другой стороны, открытое пространство, гдѣ ты можешь помѣстить все, на что хватитъ тебя самого. Но пустыня внѣ тебя – это только часть кенозиса: abyssus abyssum invocat in voce cataractarum tuarum (ψаломъ 41). Это опустошенiе изъ себя ветхаго Адама, генетическаго урода, разлучающаго насъ съ Создателемъ въ смерти. Dicam Deo: Susceptor meus es. Quare oblitus es mei? Et quare contristatus incedo dum affligit me inimicus? "Скажу Богу: Ты – мой заступникъ. Отчего позабылъ Ты меня? И отчего хожу опечаленъ, когда оскрбляетъ меня врагъ?" (тамъ же).

3/17/16 11:05 am

Надо только желать – отрѣшенно, безспорно, упорно,
Какъ за вечеромъ слѣдомъ всегда опускается ночь
Въ четкомъ ритмѣ гальярды, увѣренно-черномъ,
Съ лунныхъ пустошей, точно безумье, просторныхъ.
Губы Боанъ забудутъ ли жаръ шоколада
Съ новымъ хлѣбомъ въ лиловый канунъ Лугнасада?
Tags:

2/25/16 11:08 am - Новая книга флейты

***

Между тем воздух вокруг Гвен, и без того насыщенный белесоватою пылью, начинал бледнеть, теряя чувствительность к силе солнца, уходящаго вниз и вниз и задевающаго живой мір все больше только по касательной. Навстречу солнцу от земли, покрытой асфальтом, тянуло прохладою, незаметно, но все сильнее и сильнее притягивая темноту. Гвен вдруг остановилась, словно кто то знакомый сказал ей перейти тут дорогу налево. Прямо перед ней, из за стариннаго забора из краснаго кирпича, поднималась, зияя слепыми окнами, в которых по разным этажам не было стекол, такая же такая же краснокирпичная башня. У торцевой стены двухэтажнаго лома с балконами, в которую упирался забор, была калитка из старых разсыхающихся досок, крашенных зеленою, изрядно облезшею краской. С непонятною себе самой нетерпеливостью Гвен взялась за рукоять в калитке, и та подалась ей навстречу. Затем, быстро пробежав узким двором между белым домом справа и краснокирпичным слева, она юркнула в среднее окно на первом этаже башни, в котором как раз не было стекла.
Здесь на бетонном полу, кое где пробитому травою, тени от стен были еще светлыми и чуть прохладными, но очень быстро холоднели, уплотняясь и темнея. В углу под окном лежало несколько широких неошкуренных досок и брошенная кем то старая оранжевая куртка. За дверным проемом без дверей виднелись ступени лестницы, но Гвен только осторожно выглянула на нее и вернулась обратно. Ею опять овладевала непреодоленная сонливая усталость, и, опустившись на доски, она задремала. И сейчас и потом, сколько бы она не вспоминала об этом, она никогда не могла понять, как именно то, что она видела наяву, стало сном, такъ, будто она даже не закрывала глаза. Потолок ушел куда то вверх и пропал, растворился в быстро темнеющем небе, и оттуда также скоро и между стен и за стенами спустилась ночь. Сами стены из кирпичных оказались сложенными из дикаго камня, а окна и дверные проемы из простых прямоугольников стали стрельчатыми. Пол под ея ногами теперь был уже не бетонный, но выложен плиткой, отблескивавшей в лунном свете, только местами среди плитки чернели безформенныя дыры. Где то совсем рядом за стенами плескало море, и этот звук волн и запах вместе с темнотою вливались не только в окна, но и через полностью разрушенный дальний от Гвен угол. Потом к этому звуку примешался еще один, - шаги по лестнице снизу, похожие на удары, наносимые жестко и в то же время наобум. Удары эти делались все сильнее и все ближе, и из двернаго проема показался, поднимаясь, луч. В оконном проеме прямо перед ней появилась человеческая фигура. Ея одежды, безформенныя и просторныя, сливались с темным небом, въ которомъ она словно висела на невидимых тросах, а на груди мрачным огнем горело рубиновое ожерелье. Голову покрывал остроконечный колпак, обшитый по нижнему краю бубенцами; лицо под ним показалось Гвен виденным совсем недавно. Вглядевшись в неподвижныя, точно давным-давно, столетья назад замороженныя в сомнамбулическом трансе черты, она узнала старшаго из мужчин в купе. Не сводя с нея глаз, в которых невозможно было прочесть, видят ли они что нибудь или нет, он медленно протянул к ней руки, растопырив пальцы и от каждаго из них на Гвен обрушилась нестерпимая, подавляющая тяжесть, точно бы она вдруг упала в неглубокую тесную яму, и тотчасже сверху на нее положили несколько базальтовых плит.
Луч, однако, оставался видим, только теперь он шел не снизу, а сверху, мимо фигуры, словно сплетаясь с продолжавшимися ударами, и от этого звук их обретал ритм, становясь светлее. Тяжесть, давившая Гвен, теперь вся сосредоточилась в ея руках, в невесть откуда взявшейся в них фарфоровой чаше. А затем, повинуясь уже ритму, на третьей доле, чаша сама собою рванулась из ея рук и разбилась и из осколков по блестящему полу потекли черно-фиолетовыя струи крови. И в то же мгновенье все с тем же каменным выражением лица фигура опустила руки, рухнула вниз и замерла в мертвой неподвижности.
Наступила тишина, и время замедлилось, точно растворившись в этом безмолвии. И сколько бы ни ждала, сколько бы ни прислушивалась к нему Гвен, ничего не менялось: черное пятно внизу под окном оставалось недвижимо. И так же безшумно кровь растеклась по всей комнате, а потом ушла в море, унеся с собою осколки чаши.
И тут от гор, смутно рисовавшихся темно-синей полосой на синем ночном небе, с чудовищной силою ударил холодный ветер, и небо задрожало, точно стеклянное. Гул, стон грохот пронеслись по деревьям, и ее более громким рычанием ответили волны, прыгая к берегу с львиною быстротою и яростью. Тяжелые невидимые кулаки врывались на башню к Гвен, лупя в стены, в ея тело, пронзая его насквозь безцветным холодом. Словно самыя краски ночи сотряслись и поблекли от этого избиения, и в бледнеющем небе невесть Гвен показалось черное пятно, прорезавшей рев урагана обезумвшим, полным смертнаго ужаса вороньим граем. Вопреки шквалам, ломавшим им крылья, хребты и ребра, крутившим их как детские волчки, оне из последних сил норовили изранить друг друга клювом и когтями.

2/10/16 02:19 pm

Sêr, y tywysogion gwynaf,
Oer a didaro,
Goruwch y dwfnю

Oer, llosg gyda oerni
A du sy gwin Nos,
Fel ieuenctid bythol.

Pwy arall
Sydd yn gwybod
Dirgelychau eu cerdd?

Y cerdd a ysgrifennasant hwy
Gan eu cleddau adamant
I’w sgrôliau cyfraith.

Pwy arall
Sydd yn gwybod
Ffyrdd eu breuddwydion?

2/8/16 10:40 am - Р. Саути, "Родерикъ..."

Излишне долго
Здѣсь въ собственномъ наслѣдственномъ удѣлѣ
Испанiи сыны стенали подъ ярмомъ
Чужимъ – и пуновъ,
И римлянъ, кельтовъ, готовъ, грековъ. Буря,
Пришедшая послѣднею, смѣла
Всѣ горделивыя различiя, не стертыя ни слитiемъ кровей,
Ни долгими вѣками; нынѣ жъ, можетъ статься,
Такъ намъ велитъ Судьба – воздвигнуть
Престолъ испанскiй на землѣ
Испанiи, возобновляя въ домъ Пелайо скипетръ
Испанцу.
Такъ ступай же
И отыщи Пелайо при дворѣ
Завоевателя, скажи ему, что горцы
Не покорились; жорогое время,
Что нужно было имъ, дала им жертва Аурьи, и все,
Чего хотятъ они и просят, - чтобы онъ
Сталъ ихъ вождемъ. Скажи ему
Отъ Урбана и Одоара имени, что часъ насталъ".

И помолчавъ мгновенье, онъ продолжилъ:
"Уставъ, который принялъ ты, Толедо утверждаетъ:
Испанiи принять его пристало какъ веленье Божье,
Его блюсти, нести въ иныя страны. Ты ступай туда,
Избравшiй для сея благую часть.
Дай руки на тебя мнѣ возложить и освятить
Всю жизнь твою для Господа"


"Мою!" воскликнулъ Родерикъ, "Мою!
Такого грѣшника какъ я!..." и при его словахъ
Блѣнѣе стали щеки впалыя, и члены сотряслись. "Когда",
Продолжилъ Архипастырь, "ты пойдешь
Среди невѣрныхъ, многихъ встрѣтишь ты отпавшихъ
Отъ вѣры; слабость
Иныхъ къ предательству склонила, кто то
Съ пути ушелъ въ надежѣ низкой
Стяжанiя , иль слѣдуя примѣромъ злополучнымъ
Того, въ комъ было ихъ довѣрiе. Но и у нихъ
Часы бываютъ одинокiе, когда печаль,
Иль касанiе недуга, или сила
Та грозная отъ Бога, что живетъ у человѣка въ сердцѣ,
Которою живетъ его душа, его
Наставникъ и судья, вдругъ
Тревожитъ стукомъ ихъ, нор они
О помощи взысуютъ, и того не видя,
Кто бъ имъ помогъ, теряютъ
Невозвратимое мгновенье. Посему, мой братъ,
Съ Христовымъ Именемъ я на тебя
Здѣсь возлагаю руки, дабы Именемъ Его
Съ Его обѣтованьемъ благодатнымъ могъ
Возставить падшаго, и тѣхъ утѣшить кто въ нуждѣ,
И покаяннику спасенье принести. Теперь же
Ступай, мой братъ, твоимъ путемъ; да будетъ
Съ тобою Божiй миръ, и процвѣтемъ
Мы силою Его благословенья!

V
Родерикъ и Сиверiанъ

Между обителью Святаго Фелиξа и царственнымъ престоламъ
Абдальазиза, бывшей Кордовой, немало
Дороги дней лежитъ, и много горныхъ
Хребтовъ преодолѣлъ въ дорогѣ Родерикъ,
И много красочныхъ долинъ, покуда не увидѣлъ,
Гдѣ Бетисъ, извиваясь по равнинѣ безпредѣльной
Свои катитъ величественно воды. Тамъ подъ вечеръ,
Зайля въ трактиръ, онъ скромно сѣлъ
Съ иными путниками вкругъ очага,
Въ которомъ съ трескомъ верескъ и лимонникъ
Горѣли яркимъ пламенемъ. То пламя
Не освѣщало ухъ, какъ прежде, легкаго веселья
Въ бесѣдахъ безпечальныхъ; нынѣ рѣчь
По кругу шла о печали, что тяжелымъ грузомъ
Лежала въ каждомъ сердцѣ: объ Испанiи въ ярмѣ,
О скипетрѣ разбитомъ Готовъ, ихъ народѣ
И имени пропавшемъ, о рѣзнѣ и горе,
Не миновавшихъ не единаго жилища, о позорѣ,
Оставвившемъ свою печать
У каждаго испанца на лицѣ. Одинъ,
На чьихъ глазахъ отважно пали сыновья его бокъ о бокъ
Съ нимъ,, участь злую клялъ, что смерть
Къ нему не подпустила, изо всей семьи
Послѣднему; и все же радуясь, что никому,
Въ комъ кровь его, не выпадетъ носить
Яремъ, быть въ волѣ у невѣрнаго и новыхъ
Плодить въ хозяйства ихъ рабовъ. Одинъ
Тутъ велъ разсказы о потерянныхъ владѣньяхъ
И чадахъ, для лостойнѣйшей судьбы рожденныхъ
И все утратившихъ. Иной
Печалился о дѣвѣ-дочери, добычи
Дикарской похоти. Четвертый
Былъ дочерью покинутъ, ради мавра
Предавшей упованье на Христа. Ему,
Какъ говорилъ онъ, было горше прочихъ,
И въ кулакахъ сжимая пряди
Сѣдыя, клялъ онъ душу Государя Родерика.

"О не кляни его",
Воскликнулъ Родерикъ, рожа всемъ тѣломъ,
"Любви Христовой ради, не кляни его!
Достаточно той страшной ноши,
Вины, что на душѣ его ничтожной! Братъ,
Не проклинай ту душу грѣшную,, спасенья ради
Которой на крестѣ страдалъ Iсусъ!"

Но тутъ старикъ, давно сидѣвшiй,
Безмолвно слушая, поднялся съ мѣста
И къ Родерику подойдя, ему сжалъ руку:
"Благослови тебя Христосъ, "о братъ,
За слово христiанское", сказалъ онъ,
"И мнѣ позоръ за то,
Что съ языка иного,не моего скорѣе,
Чѣмъ съ моего сошло!" волненье
Его переполняло, оттого
Онъ не почувствовалъ, что руку Родерика
Какъ параличъ разбилъ, и не замѣтилъ
Никто, съ звукомъ голоса знакомаго, вдругъ измѣнился
Видъ бѣднаго скитальца, и смертельной
Покрылся блѣдностью: вѣдь пламя
Ужъ на исходѣ, за его спиной
Мерцало на стѣнѣ въ свѣтильнѣ высоко висѣвшей.

"О такъ всегда!" старикъ продолжилъ,
Грѣхи и горести Испанiи всецѣлой
Ему вменяютъ, и проклятья, что живымъ
На головы должны бы падать, и за гранью
Могилы вслѣдъ душѣ его несчастной
Летятъ! Какъ будто бы его грѣхомъ
Низверглась древняя монархiя у насъ! Какъ будто бъ
Ужъ никогда бы мусульмане, мчась по свѣту,
Не одолѣли бы заливъ, что отдѣляетъ
Иберiю отъ Мавританскихъ береговъ,
Не призови ихъ Юлiанъ… Увы!
То зло, что навлекло на насъ погибель нашу,
Инымъ путемъ невдолге бъ привело къ концу,
Хотя бъ и Юлiана дочь скончалась много лѣтъ проживъ,
Принявъ обѣтъ и дѣвства покрывало".

2/1/16 09:59 am

Ni raid dyn gwasanaethu ei eddo enaid ond unig Duw am byth. Canys yr yw Duw i ni goruwnaturiol a feddwl sydd Ef y pydew lle cymer enaid y cwbl. Y cwbl a’r ydy ef eisiau, oblegid na medda ef ar ei ben ei hun, fel pydew heb ddwfr a hyd yn oed heb waelod. Felly mae dyn ond rhyw ddelw Duw, miswrn cau ar ei ben ei hun, a unig Duw gŵr y feddwl hon delw.

12/25/15 10:20 am

Тѣнь отъ башни какъ еле вѣсомый клинокъ
Обагрится холодною кровь заката,
И стѣною базальтовой встанетъ востокъ,
И жестоко израненный единорогъ,
Прочно бѣлою молнiей связанный,
И соленыя капли въ четыре карата
Волнъ, ничѣмъ никому не обязанныхъ
Сгинутъ ритмами въ лэ недосказанномъ.
Tags:
Powered by LiveJournal.com